Он наклоняется ко мне, смотрит в глаза.

— И все-таки не пойму я тебя, Алекс. Хоть убей, не пойму.

— Насчет чего?

— Насчет Америки. Почему ты ее так не любишь?

— Не люблю — и все. Что тут такого? Тупая страна. Одни уроды повсюду, разожравшиеся и тупые. Дальше собственного носа не видят…

— А я бы уехал и жил там… Только не уеду, поздно уже… И вообще никуда не уеду, не выберусь из этой вонючей страны. У меня даже загранпаспорта нет.

Сижу на кухне с гитарой. За окном темнеет. Мама в комнате смотрит новости «РЕН-ТиВи». Я встаю с табуретки, закрываю дверь поплотней, снова сажусь. Только что я закончил новую песню. У меня уже есть несколько штук. Все — максимально простые: три аккорда в куплете, два в припеве. Тексты тоже простые. Про то, что любая власть — говно, что жить скучно, что вокруг полно идиотов. Я не говорю ничего нового, у меня нет крутых интересных идей — и плевать. Те, кому не нравится, могут не слушать.

Звоню в сорок седьмую квартиру. За стеной у кого-то работает телевизор. Шумит в трубах вода. На зеленой стене нацарапано «Rammstein».

Дверь открывается. Ант — в линялой оранжевой майке с растянутым горлом и красных спортивных трусах. Мы жмем руки. Я, цепляясь за чьи-то ботинки в прихожей, прохожу в его комнату.

Я еще в школе завидовал Анту: у него была своя комната, в ней он делал все, что хотел, закрывшись изнутри на защелку.

Обстановка в комнате минимальная: деревянная кровать, старый письменный стол, табуретка, «батарея» пустых бутылок у дальней стены, в углу — акустическая гитара. На стенах — коллажи из журнальных фотографий вперемежку с абстрактными рисунками Анта. Знаменитостям пририсованы бороды и усы. Из букв разных шрифтов и размеров составлены странные надписи. На столе — старинная мыльница «Sharp» и стопка компактов. На подоконнике — несколько книг и алоэ в консервной банке.